Лазерная косметология в КиевеЛазерная косметология в Киеве

«Сейчас Москва не нужна». Разговор Жадана с Зибровым: книга воспоминаний под две бутылки коньяка, выступления в Донецке, поющий Кучма


Цей матеріал також доступний українською

Сергей Жадан и Павел Зибров (Фото: НВ)

Народный артист Украины Павел Зибров в разговоре с поэтом и музыкантом Сергеем Жаданом рассказывает о начале своей карьеры; о том, как когда-то помогал писать книгу под две бутылки коньяка; о выступлениях для Кучмы и Ющенко, а также российских исполнителях в Украине 2000-х.

НВ публикует сокращенную и отредактированную версию интервью, записанного для программы Говорить Жадан на Радио НВ.

— Я обнаружил вашу книгу воспоминаний Позвольте с вами познакомиться — это уникальная вещь.

— Меня подтолкнула к этому, честно говоря, одна интересная журналистка из Житомира. В 100 000 экземпляров выходила газета. Она сделала четыре интервью со мной и потом говорит: «Павел Николаевич, уже мне столько пишут, и вам звонят и пишут: „Еще-еще-еще!“ Интересуют такие беседы. Давайте мы сделаем с вами такую книжечку?». Я говорю: «Давай, Ирочка!». Взяли две бутылки коньяка, поехали ко мне в Театр песни, закрылись, и пока не выпили две бутылки залпом до вечера…

— И так вышла книга.

— Да. Нам приносили поесть, попить, и мы написали эту книжку воспоминаний. Она сделала редакцию такую… тактичную. Позвонила мне, я перечитал, мы издали, и она разошлась [большим] тиражом. Затем мы выпустили дополнительные тиражи, они были небольшие: шесть и десять тысяч, они разошлись. И я понимаю, что воспоминания остались на уровне 2000-х. Поэтому много воды утекло.

— Думаю, это было бурное время, а воспоминания у вас там довольно честные, откровенные и интересные. Я с чего хотел начать: вы там вспоминаете свою вокально-инструментальную группу, еще школьную.

— Да, и в консерватории мы продолжили — Явор.

— Вы же сначала играли на басу, да? Вы басист, затем контрабасист.

— Да, контрабасист. Сначала я был виолончелистом, до 5 класса; с 5 по 11 — контрабасистом; а в 9 классе уже [играл] на бас-гитаре, тогда модными были The Beatles, ну и наши все вокальные инструментальные…

Вот, собственно, вы там вспоминаете The Beatles и Chicago, и вообще…

— О-о-о, они остаются моей любимой группой по сей день — американская группа Chicago… Кровь, пот и слезы [коллектив Blood, Sweat & Tears, — НВ], — то есть те группы, у которых есть духовая секция.

Джаз-рок, да?

— Ну да. Те, у которых есть ритм-секции — их много, их 90%. А вот имеющие еще и струнную какую-то небольшую [секцию] или дудки — очень любил. И у нас были как раз дудки, мы в девятом…

То есть у вас ВИА был нестандартный, вы там пишете, что у вас и струнная была…

— Четыре струнника, три скрипки и саксофон, труба, тромбон, флейта…

Прямо-таки Pink Floyd у вас был!

— Ну это бигбенд уже некий, эстрадно-симфонический ансамбль. И мы шуму наделали в то время очень много в Киеве. Будучи в 11 классе, нам разрешили провести сольный концерт в Большом зале консерватории.

Ого!

— Чтобы эстрадный коллектив, к тому же студенты (ну, выпускники уже)!..

Без членов Союза писателей, которые там пишут тексты? У вас же свой репертуар был?

— И без композиторов… Ничего, нам дали [провести концерт]. Единственное, что мне помогло, — то, что секретарь комсомольской организации Вася Стасюк в консерватории был контрабасистом, мы с ним учились на 10-летке, он старше на три года. И когда я к нему зашел посоветоваться, он говорит: «Я тебе помогу! Но все деньги, которые вы соберете (вы же по билетам, по рублю), сдадите в [советский] фонд мира». Я говорю: «Ну ладно».

Ну, «святое дело»! Павел Николаевич, я хотел спросить такую вещь: вы же начинали фактически в начале 1990-х, да?

— 1987 год.

Вы еще участвовали в конкурсе…

— Новые имена, был такой радиоконкурс, 1987 год, в Киеве. Я успел запрыгнуть в последний, как говорится, вагон. Я понимал, что нужно в каком-то конкурсе поучаствовать, чтобы тебя увидели, «сержантскую полосочку дали» и начали куда-то приглашать. И тут мне говорят: есть такой радиоконкурс — Новые имена — в Киеве проходит. Там сидит жюри, но сегодня до шести часов они заканчивают. А это было пять часов! Я в Доме звукозаписи записал как раз новую песню… А-а-а!!!

И вы дословно в последний вагон…

— Я бегом свожу его, прошу звукорежиссера: сведи меня, мне надо эту песню сейчас закинуть. И я на такси мчусь на Крещатик, 26, прибегаю, уже они расходятся. Уже документы [подписали], все-все прослушали, это был республиканский конкурс; выбрали, кто победитель — уже «на Москву» едет на всесоюзный [конкурс]. Я говорю: «Послушайте, пожалуйста!». Виктор Герасимов, наш известный украинский поэт, говорит: «Ну хорошо, давай, я Пашу знаю. Иди сюда, что там за песня? Давайте, друзья, на пять минут еще задержимся ». Они послушали — «Слушай, классная песня! Я думаю, что ты вошел в тройку». Я, Василенко из Москвы и Ира Шведова, она в мюзик-холле у нас работала, в Театре эстрады работала, заслуженная артистка, прекрасная артистка. «Если в небе солнце светит, / Значит, горе — не беда!» — что-то такое она запела.

И я так счастлив — боже, меня в тройку взяли! Пришел домой, на второй день мне звонят и говорят: «Из тройки выбрали вас, первая премия! Ваши записи отправляют в Москву на всесоюзный конкурс». Боже, какая это была радость! Вот так я попал в Москву. И после нее, когда послушали песню Дозволь мені, мати, криницю копати, — это на украинские народные слова, — я выбросил ту музыку, потому что она была очень примитивной.

Знаете, что интересно? В своей книге вы вспоминаете концерты в Донецке. Мне кажется, это очень важно, потому что о нашем украинском Востоке, о Донбассе часто говорят, что он появился лишь в 2014 году, что туда никто не ездил, что там ничего не было. Но там много постоянно выступали…

Не всегда. Я делаю вывод, что большинство артистов туда ездили все-таки российских московских, как мы их называли. День шахтера… все равно была Москва, Москва, Москва, потому что ментально они были ближе к России, это понятно. В селах говорили на украинском языке, они знали наши песни, это безусловно, но мы смотрим, что [российский певец Андрей] Губин у них звезда. Ты приезжаешь, трехметровый мерседес привозит «мальчика с пальчика», метр пятьдесят, Губин, его встречают со всеми почестями. Тогда, помню, я уже народный артист, работаю там в одной шахте в День шахтера, а Губин: «А у вас какой райдер?». Я думаю какой райдер? Это было 20 лет назад, какой райдер?! Мы еще не выражали никаких [пожеланий] накормите, поселите, и все. А у них уже в Москве шоу-бизнес был, «мне мерседес, мне охранники нужны, райдеры, отели» и т. п.

Но вы приезжали в Донецк, вспоминаете это выступление 1994 года, и там было много людей, которые вас слушали, вас знали.

— Я помню, что параллельно работал в Оперном театре [Донецка] Миша Шуфутинский. Воскресенье — у него два концерта, и третий ему еще делают на 12:00. Я думаю: ничего себе! Он из Америки только вернулся — Шуфутинский на руках, «шансон идет»! А у меня… Не помню, какой дворец культуры, «тысячник»…

Наверное, Юность.

Юность! Думаю, придут ли ко мне Шуфутинский же перебьет! Блин, и когда я прихожу, и мои песни [поет зал] Білий цвіт на калині, как фата на дівчині, Хрещатик, Женщина любимая… «Ага, все нормально, Паша». Я был счастливым человеком, потому что волновался, как Донецк примет «по кассе» — не просто дядя-депутат, мэр привел и заплатил, а вот заплати деньги, купи билетик. Это было приятно, такая внутренняя победа. Бояться не нужно.

— У вас тогда же были, я думаю, концерты и в Харькове, и в Одессе, и в Николаеве, и в Херсоне. Эта песня не была там чужой?

— Повсюду. И в Крыму. Не была эта песня чужой, все нормально. Просто ты приезжаешь, и в месяц одна-две украинских афиши висят и восемь-десять российских — вот и все!

Я об этом тоже хотел говорить, спросить вас, причем без политики, а скорее чисто по-цеховому: вы же всегда работали в этой сфере, где было очень много российских исполнителей они «забивали» [украинских исполнителей] или нет?

— Они «забивали». Башня у них такая! Останкино смотрели не только в Украине, а по всему СНГ, в Казахстане, Израиле, Америке, где угодно. Вот и все! И если ты выступал… Почему наши все любили ехать в Москву?

Потому что ты уже оттуда возвращался…

— Вот как я поехал на вечер памяти [советского эстрадного певца Юрия] Гуляева, в колонном зале Дома профсоюзов проходил вечер памяти к его шестидесятилетию. Его транслировал Первый канал, ОРТ, посмотрели все!

Сейчас Москва не нужна. Однозначно не нужна

А я в Киеве тем временем бился [за популярность], лауреат радиоконкурса Новые имена — «подумаешь»! А что, разве я был так сильно популярен? Хотя уже и писал песни, и просился на какие-то гастроли, но боялись брать меня. Но когда Москва показала, я вернулся, и меня «на расхват» начинают [звать] и Театр эстрады, и оперетта, и мюзик-холл солистом на высшую ставку! Я в оркестр пришел, мне сразу директор [предлагает] самую высокую ставку, говорит: «Бросай тот контрабас, все, не надо ничего, теперь ты у нас солист, шьют тебе костюмы концертные, афиши цветные делаем. Паша! Москва показала!». Поэтому они [российские артисты — НВ] имели преимущество, что их крутили по радио и телевидению…

Павел Николаевич, а как вы чувствуете, сейчас это изменилось или нет? Нужна сейчас Москва?

— Сейчас Москва не нужна. Однозначно не нужна. Я понимаю некоторых наших молодых исполнителей — Монатик, Время и Стекло, Потапа, что у них много русскоязычных песен…

И так или иначе они ориентируются на ту публику…

— Я думаю: что им наша Украина, почему они не поют? Я понимаю, что они вкладывают в русскоязычный контент, клипы делают, раскручиваются. Сейчас есть Инстаграм, Фейсбук, социальные сети, лайки. И их «смотрит и слушает весь Советский Союз». Сейчас вышел новый клип Время и Стекло, Нади Дорофеевой — 20 миллионов просмотров за два месяца. То есть у нас посмотрели три-четыре миллиона, и посмотрел весь мир, где живет славянский народ. Охват совсем другой, когда ты поешь на русском. Но я не хочу, честно говоря, себе позволить [выступать на российскую аудиторию]. Потому что я старше человек немножко, я понимаю, что есть еще немного политики в этом. Не немного, а политика. Я народный артист Украины, и сейчас надо подавать пример серьезным, здоровым мужикам, на которых смотрят, равняются, потому что страна наша в непростой ситуации с этой войной с Кремлем. То есть нужно иметь еще и немножечко совести, как говорится. И наступить себе где-то [на амбиции]… Ну стану я где-то немного менее узнаваемым, в Калуге или в Бишкеке — ну ничего страшного! Хватит и того, что здесь меня любят, здесь меня уважают. Это просто моя позиция, я не могу…

Это позиция народного артиста Украины.

— Я не имею права судить своих коллег. Каждый принимает свое [решение].

Вы в своей книге, в своих воспоминаниях интересно вспоминаете о концерте для сотрудниц администрации… скорее, сотрудниц администрации Леонида Даниловича Кучмы. Тот концерт, где вы под гитару пели. Я понимаю, что вы народный артист и вам так или иначе приходилось выступать на условных правительственных корпоративах. А какая там царила атмосфера?

— Атмосфера хорошая. Они забывают, что они президенты, расстегивают воротник, галстук снимают. И особенно перед Новым годом или перед 8 Марта, — у них работают очень много барышень. Кучма меня любил, если честно, и любил мои песни, знал их и пел. Кстати, ему исполнилось 80 лет пару лет назад, и я был у него на юбилее, и мы пели. Я думал, что я так, на пол-часика — часок зашел, поздравил, спел и ушел. Хотя внутренне я знал, что когда он меня увидит, то не захочет [прощаться], [попросит спеть] и ту песню, и ту…

У него есть слух?

— Есть. Он прекрасно поет.

Потому что я слышал записи, но там скорее…

— Он прекрасно поет, особенно старинные романсы — это его конек. И эти комсомольские песни, Там вдали за рекой, песни времен Гражданской войны [в России]. Они хорошие, эти песни.

Ну, это же качественно сделано. Можно воспринимать или не воспринимать с этической точки зрения…

— И поэзия хорошая, и они верили в то, что пели. Верили, а не просто их заставлял кто-то!

Знаете, бросается в глаза одна вещь: к Кучме можно по-разному относиться как к политику, но, кажется, он едва не единственный украинский президент, который постоянно себя окружал украинскими артистами.

— Не только, у него там и [российский певец Александр] Малинин, помню, у него [пели] «Берега, берега…». Сколько мы раз встречались…

Да, но постоянно там были [украинские артисты], то Иво Бобул с ним…

— Нет, в этом смысле безусловно: И Таю Повалий, и Иво Бобула я встречал там; Пономарев, Могилевская, Билык, Зибров, Зинкевич — это понятно. Назарий [Яремчук]… Но Назария уже нет 20 лет.

Вы знаете, я сказал «единственный», но нет и Петр Порошенко, конечно, всегда…

— Ни разу!

Вы не были [приглашены]?

— Ни разу Петр Порошенко не приглашал. Хотя он винницкий, я винницкий [экс-премьер-министр Украины Владимир] Гройсман винницкий.

— Вроде земляки!

— Я помню, донецкие были за Януковича. «Дооооонецк!» — типа угроза. А здесь винницкие. Но ни разу мои винницкие не позвонили от его имени, [не пригласили] на какие-то забавы.

А Виктор Андреевич Ющенко?

— Виктор Андреевич любил.

Владимир Александрович [Зеленский] тоже. Я помню, вы были в прошлом году на концерте [ко Дню независимости] на Софийской площади? Там вашу песню пели.

— Ну, это была акция, которую делал Монатик, он музыкальный продюсер. А Сережа Перман, директор Дворца культуры Украины, был ответственный за проект. Они, честно говоря, немножко…

Как вы оцениваете [этот концерт], кстати?

— Они ни с кем не посоветовались, они за все, как говорится, несли ответственность, и перезвонили уже через несколько дней и сказали: «Павел Николаевич, вы не хотите спеть несколько небольших отрывков, буквально по пол-куплетика?».

Такое попурри.

— «Коллаборацию популярных песен делают, не только ваших, в День независимости». Я говорю: «Ну а чего? С удовольствием!». «Вашу будет Потап петь, кусочек Хрещатика, припев. А вы споете Винника». Я отвечаю: «Прекрасно, Винника». — «И Сердючку». — «Прекрасно. Все нормально».

То есть пели [песни] украинских певцов на русском и украинском языках. Хотя с русским был перебор. Когда я уже все услышал от начала до конца, то понял, что можно было сделать [концерт, который состоял бы преимущественно] из украиноязычных [песен] и, в принципе, где-то русских. Но русских было много.

Я недавно видел одно из ваших интервью, в котором вы сказали, что нынешняя ситуация пробудила в душе струны сочувствия и сопереживания, и люди потянулись к настоящей поэзии, мелодике, искусству. Вы это чувствуете?

— Чувствую, потому что хаос уже надоел, откровенно говоря. Ныть, что все плохо — как так? Мы артисты, на которых смотрят, мы несем радость, свет, позитив, — и мы еще будем плакаться? Нельзя этого делать. «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью». Поэтому мы являемся поводырями, на нас смотрят, на нас равняются, от нас чего-то ждут.

— Вы постоянно помните, что вы народный артист, на вас смотрят, да?

— Надо опрятным выйти [на сцену], причесанным, нельзя бросать окурки куда-нибудь… Для кого-то ты кумир, для кого-то ты уважаемый человек. А потом начнут чехвостить…

То есть речь идет не о какой-то самовлюбленности, а об ответственности, да?

— Мы это все прошли в 20 лет. Но я начал свое творчество, которое было узнаваемым, в 28−29 лет, я уже перерос [тот возраст]. И поэтому у меня не было этой звездной болезни. Некоторые популярные малолетки не знают, что с этим делать.

А этот карантин, коронавирус, пандемия это для вас пауза, новый старт или возможность подумать о чем-то?

— Да, подумать, добавить, переосмыслить, правильно ли ты что-то делаешь или не делаешь. Слава Богу, я занимался всю свою жизнь любимой работой. Это труд, потому что песни петь — это не «выпил 50 граммов, да и пошел где-то петь». Это огромная внутренняя работа. И ночью мне снятся мелодии, концерты, когда забыл слова какие-то, переживаю. Это процесс, который не дает тебе выпасть из обоймы.



Source link

Related Articles

- Advertisement -

Latest Articles